Прорывной успех её дебютного романа вызвал издательский ажиотаж вокруг писателей из числа темнокожих, но сохранился ли этот интерес к разнообразию? Карти-Уильямс рассказывает о своём желании отказаться от телевизионной адаптации и о том, почему сейчас идеальное время для её сиквела.
Один из вопросов, от которого Кендис Карти-Уильямс отбивалась последние несколько лет, заключается в том, является ли она Queenie. Возможно, это неизбежно: её ставший бестселлером дебютный роман рассказывал о Queenie Jenkins, журналистке из Южного Лондона двадцати с небольшим лет, переживающей разбитое сердце, расизм, ужасных мужчин и нарастающее ощущение, что её жизнь ускользает из-под контроля. Как и Карти-Уильямс, Queenie родилась в Южном Лондоне, она чернокожая и работает в медиа. Это довольно предсказуемый вопрос, и я стараюсь его не задавать, когда мы встречаемся в её ярко-розовом офисе в Пекхеме. Но сидя напротив 36-летней писательницы, я не могу не понять, почему он продолжает звучать. Во многом, как и её самое известное творение, она мгновенно располагает к себе: тёплая, остроумная и совершенно лишена той серьёзности, которая иногда сопровождает литературный успех. Она обезоруживающе непринуждённа – её волосы собраны, а патчи под глазами занимаются уменьшением отёков.
Candice Carty-Williams: ‘People feel very attached to Queenie’
The breakout success of her debut created a publishing scramble for Black writers, but has that appetite for diversity endured? Carty-Williams talks about wanting to quit the TV adaptation, and why now is the perfect time for her sequel.
One of the questions Candice Carty-Williams has spent the past few years batting away is whether she is Queenie. It is perhaps inevitable: her best-selling debut novel followed Queenie Jenkins, a twenty-something south London journalist navigating heartbreak, racism, terrible men, and an escalating sense that her life was slipping beyond her control. Like Carty-Williams, Queenie is south London-born, Black, and works in media. It is a slightly predictable question, and one I avoid asking when we meet at her bright pink office in Peckham. But sitting opposite the 36-year-old, I can’t help but understand why it persists. Much like her most famous creation, she is instantly likable: warm, quick-witted, and completely devoid of the self-seriousness that can sometimes come with literary success. She is disarmingly casual – her hair is wrapped up, and under-eye patches are busy depuffing her face.